На своей полкеИнтервью с режиссером театра SounDrama Владимиром Панковым

Интервью с режиссером театра SounDrama Владимиром Панковым

В рамках фестиваля «Балтийские сезоны» на сцене Драматического театра два вечера подряд шли музыкальные спектакли по произведением Н.В. Гоголя, которые представляла студия SounDrama. Этот театр объединяет в своих спектаклях несколько жанров, которые вместе и порождают звуковое действие или тот самый «драматический саунд». О стремлении русского театра к синтезу искусств рассказал журналу «Королевские ворота» режиссер студии SounDrama Владимир Панков

Владимир Панков назначает встречу мне и фотографу Егору Сачко возле драматического театра в семь часов вечера. Именно в это время на сцене начинался его спектакль «Гоголь. Вечера. Сорочинская ярмарка» на фестивале «Балтийские сезоны». С ходу он сбивает нас просьбой: «Ребята, где здесь можно быстро выпить кофе? Отведите меня».

Мы ведем режиссера SounDrama в кофейню неподалеку и замечаем, что выглядит он встревоженно.
— Мы не собирались для этого спектакля два года, — делится Панков. — Думаете, это так просто, взять и сделать спектакль после перерыва? Конечно, с кем-то из труппы я работал, с кем-то нет. Я не могу в каждом проекте задействовать труппу полностью — их много, и ни один театр не возьмет всех, а своего у нас нет.

Ваш театр SounDrama — это такой синтез искусств, основанный на музыке…

Скорее на звуке, если вдаваться в терминологию, то мы можем по-разному понимать, что такое музыка. Перформанс Джона Кейджа «433» — тоже музыка (во время перформанса музыкант исполняет произведение, которое полностью состоит из тишины). Когда я окончил курс Олега Львовича Кудряшова, то нигде не встретил такой модели театра, которой меня учили. У меня был выбор: либо идти в психологический театр, либо в мюзиклы, которые я не очень понимаю. Я могу двигаться, петь, играть в драме… Простите, что так много «я», просто так повезло. В одной из этих областей мне становится скучно. И после выпуска я понял, что надо было либо менять себя, прогибаться, либо делать то, чему учил профессор. Мы собрались музыкантами — я, Сергей Родников, Володя Кудрявцев, Володя Немиров — и создали «Пан квартет». Начали писать музыку к спектаклям, кино и сериалам. Из нашей четверки вырастал театр, и все завертелось — появился организм, который не похож ни на что другое.

Глобализация, синтез искусств — это мировая тенденция.

Когда мы 15 лет назад сделали спектакль, тенденции такой еще не было, это сейчас практически все занимаются музыкальным театром. И критика тогда промолчала. Не могла понять, что это: радиоспектакль или мюзикл. Сейчас я вижу почти в каждом спектакле задействованные микрофонные стойки, и слава Богу.

Вы говорите, что не очень понимаете мюзикл. Тем не менее SounDrama чаще всего причисляют именно к этому жанру.

Почему бы нет, меня это не коробит. Людям важно понять, на какой полке ты лежишь. Нас кладут на полку мюзикла. Но в SounDrama мы жонглируем жанрами: из оперы приходим в мюзикл, из него в психологический театр или совершенно авангардную музыку. Для нас важно использовать все направления театра. Назвались мы SounDrama, чтобы лежать на своей полке. А там уже жанр, не жанр — время покажет. Больше 10 лет мы существуем на разных площадках: от андеграундных до репертуарных театров. Пробовали даже антрепризы. Мне было интересно посмотреть, как наше направление может развиваться и преломляться. И оно везде живет, работает. Когда нам дали «Золотую маску» в номинации мюзикл…

Вас снова положили на полку мюзикла.

А я считаю — наоборот. Нас признали как отдельное явление. Жалко, вы уже не увидите этот спектакль — «Машина» с Валерием Гаркалиным. Если посмотрите видео­запись, то скажете: ничего себе мюзикл! Там у нас по пьесе Клавдиева, которому палец в рот не клади, он весь построен на мате. Мат там не просто так. Не для того, чтобы удивить разрушением стереотипов или показать, какая у нас вседозволенность. У нас поэтическая форма, а не вседозволенность, которой в театре стало много. Я не говорю, что нельзя ругаться матом, должна быть грань, самоцензура.

Я не думаю, что мат в театре — это проблема.

Согласен. Но я считаю: если тебе мат необходим, обоснуй это, отвечай за свой театр, как, например, ответил Мейерхольд. Но я не знаю, что нужно сделать, чтобы у каждого был свой внутренний ценз.

Вернемся к мюзиклу. Вам не кажется, что вас относят к этому жанру, потому что его недостаточно хорошо знают в России?

Мюзикл, который вырос в США, возведен в рамки туристического национального бизнеса. Гнаться бессмысленно. У нас существовал Таиров, Вахтангов, которые репетировали по музыкальной партитуре. Мюзикл — это шоу, способ развлечения, русский театр более глубинный. Мне кажется, что, по закону жанра, SounDrama как явление должна умереть, чтобы стало понятно, что это другой язык.

Вы смешиваете музыкальные и драматические техники…

Да это не я! Все это было до меня, посмотрите хотя бы на Таирова. Традиция существовала, мы ее развиваем, делая свой театр. Когда вышел спектакль «Переход», я очень расстраивался, был максималистом, с тенденцией к идеализму: все должно получиться сразу, и все сразу должны меня понять. Это естественная черта, присущая каждому человеку. Сейчас у меня все иначе, я больше иронизирую. Наверное, понял, что сейчас время такое. Заметили тенденцию в современном искусстве — все стали такие концептуальные! Потеряли чувство самоиронии. Кругом — концепт.

Может, им, кроме серьезности, нечего показать?

Нельзя обобщать. Кто-то сделает долгий план на собаке, и ты скажешь — гениально! Это все заложено в сердце и душе. Ты художник, я художник, мы оба делаем работу, которую любим. Тогда мы можем, уважая друг друга, немного посмеяться над собой.

Вы с 12 лет путешествовали по Курской области, потом у вас были экспедиции изучения русской традиционной музыки, с которой впоследствии много экспериментировали. К чему привели эти эксперименты?

У нас сформировался собственный язык. И его понимает зритель, это очень важно. Всегда должны быть подпорки для зрителя, как бы ты ни экспериментировал.

У театра SounDrama до сих пор нет крыши над головой.

Я буду жить и работать, пока не появится. С другой стороны, я очень этого боюсь. Появится — и дальше что?

Будет лучше и продуктивней.

В этом опасность. Двадцать лет назад я плотно занимался музыкой, джазовый музыкант Сережа Старостин привез кассетную портостудию на четыре дорожки, на которой можно было сводить сразу четыре трека. Тогда я работал как вол, потому что понимал, что это чудо техники мне надо отдать через три дня. Когда я заработал свои первые деньги на концертах «Пан квартета» в Париже, я купил свою восьмиканальную портостудию. Тогда я поймал себя на мысли, что могу поработать и завтра. К тому же я боюсь стать заложником туалетной бумаги и других дел.

Можно найти человека, который займется хозяйственными вопросами.

Понятно, но есть риск. С другой стороны, вокруг меня есть люди, которые хотят играть. Сейчас мы выживаем за счет совместных проектов. Если меня театр приглашает ставить, то я говорю, что возьму с собой, например, трех артистов и музыкантов. Не все театры на это идут. У меня замечательные артисты, и я не могу всех задействовать. Начинаю терять людей с годами, особенно стариков, с которыми начинал. Я их понимаю, они не молодеют, у них есть семьи — они не могут ждать меня. Здесь поможет только терпение и вера. И еще друзья.

Фото: Егор Сачко, Станислав Ломакин 

Оригинальная статья вышла в журнале «Королевские ворота»

comments powered by HyperComments